• Главная
  • |
  • Информационный бюллетень
  • |
  • чАвО
  • |
  • карта сайта
  • О программе
  • Беларусь
  • Россия
  • Украина
  • Материалы
  • Актуальное
  • АРСЕНИЙ РОГИНСКИЙ

    Bookmark and Share

    Вступительное слово к конференции в Берлине 6-7 мая 2010 г.

    Уважаемые Дамы и Господа!

    Дорогие друзья!

    Arseniy Riginsky

    Для меня и для общества «Мемориал», к которому я принадлежу, большая честь – открыть эту конференцию. Наша конференция посвящена жертвам войны, жертвам национал-социализма. Точнее -  всего нескольким категориям этих жертв. Война кончилась 65 лет назад. Но проблемы, о которых  будет идти речь на нашей конференции, это вовсе не проблемы вчерашнего или позавчерашнего дня.   И по сегодняшний день они не освоены российским  массовым сознанием. Именно о  российском восприятии я и буду говорить.

    Тут многое связано с самим понятием «жертвы». В советской стране к этому понятию  было двоякое отношение. Тем более когда речь шла о войне. «Жертвы» - это те, кто осознанно пожертвовал собой, своей жизнью во имя высоких идеалов,  во имя спасения других людей, во имя своей страны. Но жертвами их никто не называл. Их называли и считали героями.  Перед их памятью  склоняли голову, им ставили памятники. Преклонения был достоин подвиг, но ни в коем случае не страдание. Страдание само по себе в советском сознании не имело никакой ценности. Поэтому все другие, «негероические»  жертвы войны – это жертвы как бы ненастоящие, не стоящие особого внимания или тем более специального уважения. К ним относились равнодушно, с недоверием, опаской, часто скептически, редко – с сочувствием.    Конечно, отдельный человек мог с сочувствием относиться к несчастьям, испытанным  другим человеком, но это было частное, никак не проявляющееся в общественном пространстве чувство. Оно не было санкционировано государством, и во многих случаях  такое личное, индивидуальное сочувствие надо было скрывать от посторонних глаз.  

    Среди многих категорий жертв, которым в  Советском Союзе не принято или опасно было сочувствовать, были  и те, о ком мы будем говорить на нашей конференции. В послевоенной советской жизни появилось  новое ( в сравнении с предвоенной эпохой) деление людей. Критерий, по которому проходило деление:  где люди находились и что делали во время войны.  Уже просто жизнь на оккупированной территории была подозрительна.  (Недавно я слышал, как  Михаил Горбачев, вслух рассуждал, что его, юноши из оккупированного Ставропольского края,  поступление в университет в конце 40-х годов, до сих пор ему кажется чудом). Но уж совсем подозрительными казались властям те, кто пережил гетто или концлагерь, вместо того, чтобы погибнуть там,  те, кто выжил в плену, выжил на принудительных работах в Германии. 

    Судьба этих людей никак не вкладывались в ту конструкцию войны, которую отстраивал Сталин. В ней война состояла из череды больших и маленьких побед, из «десяти сталинских ударов», и все венчалось главной Победой – взятием Берлина. Победоносная конструкция  подменила собой  войну со всеми ее страшными реалиями. Эта конструкция, то  немного приближаясь к правде, то отдаляясь от нее, просуществовала до конца советской власти, а потом снова возродилась (конечно, в модернизированном виде) в последнее десятилетие. Победа без Цены Победы.

    В этой конструкции в сталинские и брежневские годы жизнь на оккупированной территории могла быть оправдана только участием в партизанской борьбе, жизнь в концлагере  – только побегом из него или участием в лагерной подпольной  организации. Уничтожение нацистами евреев было подменено  уничтожением «советских граждан», уничтожение цыган не упоминалось вовсе. И об остарбайтерах  предпочитали не говорить нигде  – работа советских граждан на врага, хоть и принудительная, тоже никак не укладывалась в  победоносную  схему.  Память о трагедиях не только Холокоста, но и плена, концлагерей, о трагедиях подневольного труда  целенаправленно вытеснялась из общественного сознания; уцелевшие участники этих трагедий вытеснялись на обочину реальной послевоенной жизни.

    Сейчас уже всем хорошо известно, что остарбайтеры и военнопленные  (в общей сложности несколько миллионов человек) прошли при возвращении на Родину унизительные проверки в фильтрационных лагерях, что часть из них была отправлена в Гулаг. Известно также, что те, кому было разрешено вернуться домой,  по крайней мере в течение 10 лет (а многие и больше)  оставались под бдительным надзором органов безопасности. Известны и многочисленные формы дискриминации, применявшиеся к ним и после окончания этого десятилетия, когда формальный надзор был снят – фактические ограничения при приеме на работу, на получение образования, на продвижение по службе.  Врастать в обычную жизнь на Родине вернувшимся из Германии было мучительно трудно – не только  подозрительность власти, но и косые, подозрительные  взгляды соседей преследовали их долгие годы.

    Мемуаров эти люди почти не оставили. Они предпочитали молчать и не рассказывать о пережитом.  Привычка к  молчанию,  к сокрытию многих деталей возникла рано. Бывшие пленные хорошо знали сталинские приказы 41-42 годов, о том, что сдача в плен – это предательство, это измена Родине. И они, еще в фильтрационных лагерях по дороге из Германии в Советский Союз,  принуждены были доказывать, что попали в плен ранеными, что были в этот момент без сознания. Понятно, что такое утверждение далеко не всегда было правдой, но  они должны были придерживаться его и во все последующие годы.  Многие обстоятельства жизни в Германии должны были тогда скрывать и «осты», также боявшиеся быть обвиненными в   «сотрудничестве с врагом». 

    На травматический опыт военных лет накладывались травмы послевоенные. Страх перед всесилием государства, которое может сделать с человеком все что угодно, табуированность собственного прошлого, стирание из личной и семейной памяти каких-то фактов, которые могли казаться «опасными»,  недоверие к окружающим – все это последствия того, что пережили эти люди, эти жертвы двух диктатур. С этим многие из них живут и сегодня.  

     Перестав считаться с хрущевской эпохи «полупредателями», военнопленные еще долгие десятилетия числились какими-то ненастоящими «участниками войны».  Даже и в нынешнее время, когда они полностью обладают ветеранским статусом, по отношению к ним никакого особого почета не видно. Сейчас по телевидению  что ни день какому-то ветерану войны перед экраном вручают ключи от квартиры. Но как-то не видно среди них бывших пленных.  Это не значит, что им не дают этих квартир, может быть, и дают, но это не «картинка» для телевидения, они не те, кем мы сегодня должны гордиться.

    Что касается «остов», то они и вовсе никакого особого статуса от власти не получили.  И почетное слово «ветеран» к ним никакого отношения не имеет.

    Мне кажется, сталинско-брежневская концепция войны накрепко засела в нашем российском сознании. Составная часть этой концепции – подозрительность ко всем, кто хоть и не по своей воле, но оказался в Германии в годы войны. Кто видел немцев вживую, а не через прорезь прицела. Подозрительность эта так въелась в наше общественное сознание и в нашу государственную политику, что мы уж и не замечаем ее. В соответствии с этой подозрительностью, например, узники гетто и концлагерей делятся по нашим официальным установлениям на тех, кто оказался там в детском или подростковом возрасте, и тех, кто попал в этот круг ада уже взрослым. То есть жертв мы делим не по тяжести испытанных страданий, а по возрасту! Почему? Да только потому, я думаю, что ребенок (то есть человек до 18 лет, если глядеть на закон) с  советско- российской  точки зрения вроде как существо  неразумное и заведомо  безвинное.  В армии не служил, значит и в плен не сдавался, присяги  не принимал, значит и не нарушал ее , а в Германии наверняка оказался не по своей воле.  А вот если человек попал в концлагерь взрослым, то это уже другое дело, вроде как тут без его решения не обошлось, вроде как мог не попасть, а попал. И потому прибавка к пенсии у тех, кто дитем тогда был, 1000 рублей в месяц, а у взрослых узников тех же лагерей вдвое меньше – 500. И к сегодняшнему празднику Победы государство  наше бывшим узникам-«детям» вдвое больше одноразовую выплату  дает, чем узникам - взрослым.  На первый взгляд, это странно выглядит, но только на первый взгляд. Это та старая логика и та старая подозрительность.  А что « остарбайтерам»,  через концлагеря не прошедшим, Россия  ни копейки к пенсии не добавляет, это уж выглядит совсем естественно – «что ж мы будем им к пенсии добавлять,  если они на врага работали».

    Пять лет назад, к прошлому юбилею Победы, был принят общероссийский план мероприятий. Несколько сотен пунктов. Торжественные концерты, парады, салюты, шествия ветеранов, приветствия власти и школьников. Всего два мероприятия в провинции на кладбищах были связаны с военнопленными. И еще одна выставка про «Остов», созданная Российским фондом «Взаимопонимание и примирение» вместе с «Мемориалом».

    Аналогичного плана к нынешнему юбилею я не видел. Но если судить по праздничным плакатам, украшающим Москву и Петербург, о пленных, остарбайтерах, узниках лагерей – особенно вспоминать не будут.  Они где-то на обочине той войны, и уж вовсе на обочине Победы.

    На этом фоне особенно  важными видятся выплаты компенсаций с германской стороны, произведенные в последние полтора десятилетия дожившим до этого времени жертвам войны.  Это были не просто деньги и не только деньги. Это была дань уважения, это было признание. Признание их страданий. И тем самым признание их как личностей. Особенно важно, что выплатами занимался не только немецкий фонд, но и российский, что все делалось через  российский банк. Это  давало тем, кто эти компенсации  получил, основание считать, что  уважение и признание они получили не только от бывшего  врага, каким-то образом превратившегося в друга, но и отечественные, «от своих». И люди «расправили плечи». Они по-новому взглянули на своих близких, на односельчан. А те на них. Они заговорили. Многие впервые. Эти компенсации стали для них  чем-то вроде справок о реабилитации, которые получали жертвы сталинского террора.

    Сегодня этим людям за 80, а то и за 90.  Даже на фоне двадцатого  века они прожили очень тяжелую жизнь.

    Одна из центральных тем, которую мы будем здесь обсуждать -  как  сделать жизнь этих людей более насыщенной, более содержательной, как поддержать  их в  старости. Мне кажется, эта важная и  благородная задача.  И для нас, для Мемориала, большая честь, что нам  вместе со  многими другими организациями и вместе со многими здесь присутствующими людьми  удается принимать участие в этой работе.

    Благодарю за внимание.