• Главная
  • |
  • Информационный бюллетень
  • |
  • чАвО
  • |
  • карта сайта
  • О программе
  • Беларусь
  • Россия
  • Украина
  • Материалы
  • Актуальное
  • МАРТИН АУЭРБАХ

    МАРТИН АУЭРБАХ

    Bookmark and Share

    Очень многие терапевты в Израиле являются вторым поколением выживших в Холокост. Очень многие люди в сфере социальной помощи либо сами имели травматичный опыт, либо их родственники пережили травму. И я понимаю этих людей. Это не совсем чуждый опыт, это нечто, чему я могу сочувствовать, что я понимаю.

    Мартин Ауэрбах, клинический директор AMCHA в Израиле

    Родился в Вене в 1958 году. После изучения медицины в Вене переехал в Израиль, где получил образование психиатра. На протяжении 20 лет работает в психосоциальной службе в Ерусалиме, 10 лет назад стал клиническим руководителем AMCHA в Израиле.  

    AMCHA -- крупнейший в Израиле провайдер услуг психической и социальной поддержки выживших в Холокосте, клиентами которого сегодня являются около 18 000 человек. Эта общественная организация была создана в 1987 году людьми, выжившими в Холокосте.

    Мартин Ауэрбах вместе с другими израильскими и немецкими психотерапевтами принимал участие в немецко-израильском проекте „Present Past”, поддержанном Фондом “Память, ответственность и будущее”. В проекте международная команда психотерапевтов провела ряд воркшопов на тему работы с жертвами насилия и разработала ряд рекомендаций.

    Г-н Ауэрбах, вы возглавляете организацию AMCHA, но продолжаете ли Вы работать с жертвами Холокоста как психиатр?

    M.A.: Да, я всю жизнь занимаюсь терапией, и делаю это с большим удовольствием. Ведь я же не смог бы ничем руководить, если бы не видел тактики работы. 

    Проблема травмы стоит для Израиля очень остро со времен национал-социализма, но также и сегодняшние события...

    M.A.: Да, у нас в Израиле есть несколько сфер деятельности: у нас есть бывшие жертвы нацизма, выжившие в Холокосте, как мы их называем; у нас есть люди, имеющие миграционный опыт, который часто был травматичным; кроме того, у нас было 5-6 войн – одного этого было бы достаточно; и в конце-концов, у нас есть ситуация террора – это уже очень много; и в последние годы также на юге и севере  постоянно существет острая опасность войны, ракетных ударов. У нас в Израиле было очень много травматичных событий, соответственно, есть много опыта. И существует множество организаций, которые занимаются этим.

    Я сам врач, психотерапевт, но у нас в AMCHA работает много психотерапевтов, социальных работников, терапевтов, работающих с помощью  искусства, с различными экспрессивными методами. Но мы работаем не только с людьми, пережившими Холокост, мы работаем также и со свежими острыми травмами.

    Расскажите, пожалуйста, как возникла идея обмена опытом с немецкими коллегами в проекте „Present Past”, который поддержал фонд EVZ?

    M.A.: Некоторые организации в Израиле объединились в „Коалицию травмы“, это общественные организации, которые имеют проекты в Израиле, а также за границей. Мы попытались установить контакт с коллегами в Германии, которые имеют дело с травмой сейчас – прежде всего с мигрантами, беженцами, которые прибывают в Германию. Многие из этих беженцев перенесли пытки, пережили очень травматичный опыт у себя на родине, также на всем пути беженцев было много травмы, люди попадали в ситуации, когда умирали или были ранены их знакомые, друзья, родственники, было также сексуальное насилие над женщинами, то есть эти люди несут в себе очень много травмы.

    Потом они приходят в новую страну, приходят в Германию и не знают языка, видят другую культуру. И хотя они были хорошо приняты, все же процесс прибытия, ассимиляции для всех этих беженцев очень сложен. Они совершенно не знают, могут ли они остаться, должны ли они уходить куда-то еще, должны ли они вернуться назад в страну, из которой пришли, многие не знают, как поживают их родственники. Это актуальная травма.

    Тогда возник следующий вопрос. Мы имели дело с людьми, выжившими в Холокост, которые пережили травму 60-70 лет назад и всю жизнь прожили с ней. Сейчас они очень пожилые люди или уже умерли. Тот опыт, который мы получили, работая с выжившими в Холокост на протяжении 30 лет – релевантен ли и интересен ли этот опыт, и подобен ли он тому опыту, который получают травматерапевты сегодня в Германии? Мы не знали ответа на этот вопрос.

    Мы встречались четыре раза: дважды в Ерусалиме, дважды в Берлине, около 10-15 профессионалов с обеих сторон и пытались понять, можем ли мы учиться друг у друга. Ведь невозможно передать знания, каждый должен получить свой собственный опыт. Но сам диалог, обмен разными точками зрениями, был очень плодотворным. И не только на профессиональном уровне, но также и на личном. Мы увидели, что мы мыслим в одном направлении и что у нас  подобные основы и представления.

    Каковы эти основы? Что необходимо человеку, перенесшему травму?

    М.А.: Мы пришли к выводу, что это прежде всего Узнавание-признание (мы назвали это английским словом Recognition). Это признание, но условием для него является узнавание. Я не могу признать кого-то прежде, чем узнаю его. Чтобы кого-то узнать, я должен его увидеть, я должен обратить свой взгляд на этого человека и не отводить его. С травмой чаще всего случается так, что окружение не хочет смотреть, не может.

    Я только что смотрел новости из Сирии, из Алеппо. Смотрит ли мир туда, или он отводит взгляд? И если ты смотришь туда и видишь страдания этих людей, можешь ли ты помочь, делаешь ли ты что-то или не делаешь? Чтобы впервые признать, что кто-то пережил горе, ты должен быть готов об этом узнать. Тогда ты узнаешь, что люди, пережившие травму, имеют право на то, чтобы выжить, на обеспечение базовых потребностей, например, в безопасности, право рассказывать о своем горе. Часто люди не могут слушать: да-да, ты пережил, но теперь же все хорошо, пожалуйста, не рассказывай мне о том, что произошло. Либо бывает так, что пережившие сами чувствуют, что они не могут рассказывать, потому что другая сторона, слушатель, не хочет слушать. Есть вещи, которые всегда очень тяжело рассказать. Это вещи, связанные с виной и со стыдом. Тогда у этих людей есть право получить терапию. Это важно. Им нужно дать возможность пройти терапию.

    Многие с самого начала не хотят терапии, многие хотят терапию лишь по прошествии множества лет, как пережившие Холокост, которые в возрасте 80-90 лет впервые рассказали свою жизненную историю времен Второй мировой войны. Многие годы они об этом не говорили ни с семьёй, ни с друзьями. Часто потому, что ощущали: те не хотят их слушать, но часто и потому, что они сами не были готовы рассказывать.

    Таким образом, первое -- признание, признание права на то, что я пережил это горе. Это важно прежде всего в том случае, когда причиной травмы стал человек. Аварии, природные катастрофы вредят душе не так сильно, как причиненное человеком зло. Такое зло особенно ядовито и вредно для нас.

    Теперь мы знаем, что травматический опыт сопровождает человека всю жизнь. Люди, выжившие в Холокост, в 80-90-100 лет не забывают о нем, он присутствует, но можно жить дальше. При многих условиях. Важнейшим условием является наличие общества, готового слушать, воспринимать.

    Это и есть второй основоположный принцип после Признания – создание общины, общины в любых возможных вариантах. Например, эмигранты нуждаются в группе людей, вышедших из похожей культуры, где они могут говорить на своем языке, где у них возникает чувство дома. Выжившие в Холокост хотели иметь свои клубы, где они могли бы общаться со своими коллегами, другими выжившими. Поэтому мы в AMCHA на протяжении последних 30 лет предлагали не только терапию, но также создали социальные клубы в 12-13 городах в Израиле.

    Община также означает, что люди, которые хотят помочь пережившим травму, также нуждаются в помощи и также нуждаются в своей общине для социальных работников.

    Этот второй основоположный принцип релевантен как для давнопричиненной травмы, так и для острой сегодняшней. И здесь мы были очень рады увидеть, что мы думаем одинаково. Когда травма была причинена людьми, тогда все общество, также и правительство, но и все общество несет ответственность за то, чтобы реабилитировать пострадавших, дать им возможность жить дальше после травмы. Но это в том случае, если травма не слишком большая.

    Как Вы полагаете, природа травмы бывших жертв нацизма такова же, как и пострадавших от различных травм сегодня, либо травма жертв нацизма имеет свои особенности?

    M.A.: Есть свои особенности в каждой травме. Каждая травма другая. Например, когда мной ребенком пренебрегали родители, -- это травма другого рода, чем когда я попал в аварию или был жертвой нацизма. То есть, это не одно и то же: быть в концентрационном лагере, прятаться или быть в партизанах, или жить в семье с фальшивой идентичностью, под другим миенем. Это все разные переживания. Но ясно одно: этот опыт не утрачивается, он остается до конца жизни. И вопрос стоит не так: „Как я пережил это?“, а „Как я переживаю, как я живу после пережитого, после травмы?“ Оказывается, что травма является не только какой-то ограниченной фазой. Многие выжившие в Холокост говорят: «Было очень-очень тяжело во время войны в концентрационном лагере, потом нас освободили и потом было тоже очень тяжело». Потому что потом нужно было искать ответы на вопросы: куда идти, что мне следует делать со своей жизнью, где мои родственники, где моя деревня, где мой город? Ведь все общество было разрушено. Где я буду строить новую жизнь? И могу ли я вообще построить новую жизнь? И если да, могу ли жениться? Кто меня поймёт? Тогда я быстро ищу кого-то, кто также выжил в Холокост, возможно, он меня хоть немного поймёт. Таким образом, вся фаза после пережитого была также очень тяжёлой.

    Например, если это были дети, потерявшие родителей, сироты, то они попадали в сиротский приют. Часто там было очень тяжело. Часто к ним плохо относились другие дети или взрослые. Многие фазы после травмы в свою очередь травматичны. Это называется последовательная травматизация. И это нужно знать, ведь когда сегодня бывшие жертвы нацизма попадают в ситуацию войны в Украине, -- это для них ретравматизация. Это не только актуальная травма, травматический опыт детства вдруг оживает с большой остротой.

    В наших проектах есть бывшие жертвы нацизма, которые говорят, имея в виду сегодняшнюю войну: „Гитлер опять напал на нас...“

    M.A.: Да, „Гитлер вернулся“. Это невероятно, но часто это так: мы в пожилом возрасте очень ярко помним детство. Потому что когда мы были заняты детьми, внуками, работой, не было времени думать о детстве, только в кошмарах. А теперь пенсия, супруг или супруга болен либо умер, человек и сам болен и слаб, у него есть время, целые дни, и тогда приходят воспоминания.

    Есть ли смысл в 80-90 лет начинать терапию?

    M.A.: Мы работаем и в таких случаях. Люди, которым 80-90 лет, приходят в AMCHA и говорят: „Я никому еще не рассказывал свою историю полностью, особенно о том, что было во время войны“. И они проходят терапию, эти очень старые люди. Это невероятно, но это возможно. Часто это терапия возвращения к прошлому, когда человек рассказывает всю свою жизнь, либо записывает или его снимают на видео для детей и внуков, -- и этого достаточно. Тогда он говорит: „Достаточно, я чувствую, что все ОК“. Но многие говорят: „Ах, у меня в голове еще так много всего, я бы хотел теперь поговорить об этом с профессионалом, с терапевтом“.

    Как Вы считаете, может ли быть травматизировано все общество?

    M.A.: Да, в Сирии травматизировано все общество. В Израиле, разумеется, тоже, потому что часто происходят травмирующие ситуации.

    Что означает в таком случае „травматизированный“?

    М.А.: Быть травматизированным означает, что я не в безопасности. Что мои друзья, мои родственники, я сам могут подвергаться опасности для жизни. Это может быть война, это может быть террор, или, как в Японии, землетрясение или цунами. Тогда вся страна, вся культура несет отпечаток этого землетрясения. Оно может еще раз повториться, еще раз быть. Тогда общество должно сказать: „Мы должны помочь этим людям“.

    Или возьмем Чернобыль, зачем далеко ходить? Как государство обошлось с этим. Поддержало ли общество людей, заболевших вследствие катастрофы? Получили ли они терапию, получили ли выплаты, пособия, помощь для получения необходимого медицинского обслуживания? Могут ли они рассказать другим, например, в школах, что произошло в те дни?

    Наше общество пережило в ХХ веке очень много травм: Голодомор, Холокост, сталинизм...  Но они в большинстве своем так и не были признаны обществом. Например, до сих пор не является общепризнанням, что сталинизм – это зло. Многие пережившие эти травмы, в том числе, и бывшие жертвы нацизма, живут с ней, как с непризнанной травмой.

    M.A.: Это правда. Выжившие в Холокост, например, эмигрировавшие из Советского Союза в Израиль в 1970-80 годах, говорили: „Мы не знали, что мы жертвы Холокоста. Нам рассказывали о Великой Отечественной войне, в которой страдали все. Тот факт, что нас преследовали, как евреев, был для нас нерелевантным“. Но это же как раз релевантно! Преследование было, потому что я еврей, а не потому, что была война между Советским Союзом и Германией. Именно потому, что я еврей, была уничтожена вся моя семья, разрушен весь мой город. О том, что я сумел спастись, я практически не мог рассказывать в Советском Союзе, это не было релевантным, это не признавалось. Это специфично.

    Также необходимо признать, что произошло в Катыни, или в Бабьем Яру, в ГУЛАГе при Сталине.

    Чтобы что-то исторически проработать, нужно реконструировать историю, нужно ее признать. Например, Едвабне в Польше, когда еврейское население было заживо сожжено в овине. 5-10 лет назад в Польше шла дисскусия: происходило это или нет? Исторически мы знаем, что это было. Сейчас в Польше есть закон, согласно которому говорить о том, что концентрационные лагеря на территории Порльши были польскими – это преступление. ОК, согласен, это были немецкие концентрационные лагеря. Но что касается Едвабне? Есть историк Гросс, которого в Польше многие считают предателем, потому что он делает польское население ответственным за те события. Они не признают того, что произошло.

    Германия признала, что во время Второй мировой войны нацистский режим принес много горя. Эта позиция Германии во многих отношениях является для нас примером.

    Австрии понадобилось намного больше времени, чтобы сказать: „Мы тоже принимали в этом участие“. Австрийцы говорили: „Мы – жертвы Германии“. Но признание того, что Австрия была также преступником – это был очень важный шаг.

    Другой пример. Перед массовым уничтожением евреев в ходе акции „Эвтаназия“ были убиты душевнобольные, психиатрические пациенты. Я изучал медицину в Вене, и я не знал, что в Вене и не только в Вене, но и в других местах, происходила „Эвтаназия“. Это было признано лишь в последние 10-20 лет, даже кто-то предстал перед судом. Но 35 лет назад я изучал медицину и тогда об этом даже не говорили. В школе, в гимназии не рассказывали о Второй мировой войне, о Холокосте.

    Сегодня это часть школьной программы, сегодня каждый ученик должен знать о Холокосте. Так что обществу нужно определенное время, чтобы признать несправедливость, но это очень важно, чтобы преодолеть свое прошлое, важно как для общества в целом, так и для отдельных индивидуумов.

    В наших проектах „Место встречи: диалог“ мы работаем с очень пожилыми людьми, жертвами нацизма. Есть разные группы жертв. Некоторые из них очень сильно травматизированы. Мы наблюдаем следующее: чем больше человек говорит о травме, тем меньше он травматизирован сегодня. Так ли это?

    M.A.: Это немного сложнее. Важно, чтобы человек с травматичным опытом контролировал свою память. Если он желает, он может рассказывать, если нет – хорошо, не надо рассказывать. Но если он к этому готов, мы должны быть готовы его выслушать.

    Часто выжившие в Холокост готовы рассказывать, но чувствуют, что дети не хотят или не могут слушать, это приносит им боль. Не желая вредить своим детям, они не рассказывают. В обществе об этом тоже не говорят. Мы должны дать им возможность рассказать, создать здесь, в Украине, социальные клубы, с психотерапевтами, чтобы приходил тот, кто хочет. Есть пережившие Холокост, которые говорят: „Я не хочу вспоминать, давайте говорить о сегодняшнем дне, давайте говорить о футболе, о завтра, но не о прошлом“.

    Не значит ли это, что люди, предпочитающие не говорить о прошлом, более травматизированы, чем другие, говорящие?

    M.A.: Нет. Важно, чтобы у человека был выбор, возможность молчать или говорить. Многим выжившим в Холокост понадобилось 10-20-30-40-50 лет, прежде чем они начали говорить. Но также и обществу нужно время. И в Израиле тоже. Израилю очень помог процесс Эйхмана. До процесса Эйхмана статистически и исторически было известно, что произошло во время Холокоста. Но люди не хотели слушать об отдельных судьбах, отдельных переживаниях людей: „У нас молодое государство, мы сильные, нам удалось это пережить, здесь евреи из Восточной и Центральное Европы, в Германии они были слабыми и позволили себя уничтожить, это не почетно быть жертвой, выжившим...“ После процесса Эйхмана заметили, что выжившие – это не слабые люди, это люди, которым помог случай, но которые и боролись за то, чтобы выжить.

    И сегодня, когда видят выживших в Холокост через 70 лет после него, которые прожили после этого целую жизнь, основали семью, нашли новую работу и прожили удивительную жизнь, сегодня в обществе есть уважение к пережившим и готовность слушать истории отдельных людей. В Израиле их можно прочитать в газетах, услышать по радио, телевидению, также в памятные дни Холокоста, но и просто так люди хотят слушать истории.

    Наши проекты в программе „Место встречи: диалог“  работают с пожилыми людьми как социальные работники, но в большинстве случаев не как психиатры и психотерапевты. Мы предлагаем места для встреч, чтобы жертвы нацизма могли встретиться с другими жертвами, с детьми...  Действительно ли помогают такие встречи глубоко травматизированным людям?

    M.A.: Это как раз то, что я имею в виду под общностью, сommunity. Если у тебя есть возможность встретиться с другими людьми, ты слышишь истории других людей, тогда ты думаешь: я не так уж сильно отличаюсь, у меня тоже есть история, которую я могу рассказать. Тогда люди рассказывают свои истории.

    Это очень помогает, мы думаем, что помогает. Наш опыт свидетельствует о том, что помогает. Люди говорят: „Такие места встреч для нас, как второй дом. У меня есть дом, где я живу, но я иду на наше место встречи, там я чувствую, что меня признают, там мне рады, там не просят не говорить о войне, там мы можем отмечать день рождения и другие праздники“.

    Могу ли я поставить личный вопрос? Как Ваши родственники пережили Холокост?

    M.A.: Мой отец родился в Вене 100 лет назад, в 1916 году. Его семья происходила из Буковины, деревни Снятын, сегодня это Украина. Во время Первой мировой войны семья бежала в Австро-Венгрию, в Вену. После І мировой войны они вернулись назад, в Снятын, это была Польша, граница между Польшей и Румынией. Потом началась ІІ мировая война, в Снятын вошла советская армия. Мой отец был в Советской армии. Потом Сталин решил, что все евреи Польши являются предателями, поэтому мой отец был во время ІІ мировой войны сослан в Сибирь. Вся его семья погибла во время Холокоста. Родители – в лагере смерти Белжец. Его брат Станислав был убит на железнодорожной станции нацистом. Один брат дожил до 1944 года, пока возле Бухареста он не сел на корабль «Mercur», чтобы уехать в  Палестину. Корабль торпедировала русская подводная лодка и все, кто там был, погибли. Таким образом, из его родных никто не выжил.

    До 1945 года он был в Сибири. Потом 5 лет жил в Легнице в Польше, потом он был в Палестине, в Израиле. Хотел уехать в Канаду, но не получил визу и остался в Вене. Это история моего отца. Он умер три года назад.

    Моя мама – из города Лодзь. Была в гетто в Лодзи, через 4 года -- в Аушвице, шла в марше смерти. После войны вернулась назад в Лодзь. Потом как сирота попала в Англию в еврейскую семью. Потом – в Израиль, познакомилась там с отцом, с ним вернулась в Вену и с тех пор жила в Вене. Там я и родился. Длинная история.

    Ощущаете ли Вы на себе следы травмы, перенесенной Вашими родителями?

    M.A.: В Германии на Конгрессе я говорил о том, что это опыт, к которому чувствуешь себя причастным. У меня часто возникает чувство, что я не совсем в безопасности. Я не беженец, но, возможно, когда-то мне придется бежать – это что-то, что сидит глубоко во мне. Для меня не есть само собой разумеющимся, что в стране, где я живу, я в безопасности. Когда я вижу представителей власти: солдат, полицию или бюрократов, у меня всегда возникает неприятное чувство. Откуда это? Предполагаю, я увидел это у своих родителей – для них это были тяжелые ситуации. Когда я перехожу границу, пограничный контроль также вызывает у меня неприятное чувство. Но это вещи, которые я могу проследить, как такие, которые пришли от моих родителей. Когда я что-то ем, и на тарелке остается еда, а я уже не голоден – выбросить еду для меня проблема, поэтому я всегда ем больше, чем нужно. Такие вещи типичны.

    Но, я думаю, вместе с тем в этом опыте есть и позитивные стороны. Это определенная эмпатия к людям, пережившим травму. Например, когда я видел, что мои родители в тяжелых ситуациях вдруг обретают очень много сил, это придавало и мне смелости. Если мне бывает очень тяжело, я каким-то образом нахожу силы. Таким образом, есть негативные, но и позитивные стороны этого опыта.

    Сегодня мы также знаем, что есть даже биологические следы травмы, их называют эпигенетические наследования. Это, вероятно, определенная чувствительность к новым травмам. Иногда бывает сложно преодолеть травму как в первом, так и во втором поколении.

    Мое отношение таково: это то, что я не могу изменить, но я могу это использовать в позитивном русле.

    Очень многие терапевты в Израиле являются вторым поколением выживших в Холокост. Очень многие люди в сфере социальной помощи либо сами имели травматичный опыт, либо их родственники пережили травму. И я понимаю этих людей. Это не совсем чуждый опыт, это нечто, чему я могу сочувствовать, что я понимаю. По крайне мере, я в это верю.