• Главная
  • |
  • Информационный бюллетень
  • |
  • чАвО
  • |
  • карта сайта
  • О программе
  • Беларусь
  • Россия
  • Украина
  • Материалы
  • Актуальное
  • Владимир Адамушко

    Владимир Адамушко

    Bookmark and Share

    Если с узниками нацизма в Белоруссии работают уже 15 лет, им выплачивали немецкие компенсации, есть программы соцзащиты, то с жертвами сталинских репрессий такая работа не проводилась и выявить их сейчас в проектах еще сложнее. Европа, мир и наши страны опоздали с этим лет на 20. 

    Директор департамента по архивам и делопроизводству Министерства юстиции Республики Беларусь, кандидат иcторических наук, доцент, лауреат Государственной премии Беларуси. 

    Вы возглавляете архивную систему Беларуси. Что она из себя представляет? Какой период истории представлен наиболее полно?

    В.Адамушко: Самый старый документ, который сохранился в Беларуси, датируется 1391 годом. С этой даты и по сегодняшний день у нас хранится порядка 13 млн. дел, связанных с территорией Беларуси, с беларусской государственностью, с историей Беларуси. Конечно, если сравнить с другими странами, то это небольшой объем. Но, как известно, географическое положение Беларуси таково, что в разные годы на нее становился чей-то сапог, и это отразилось и на самой истории страны, и на сохранности архивных документов. 

    Что говорить, если в период Второй мировой войны у нас погибло более половины архивного фонда. Поэтому мы горды тем, что у нас документы хранятся с такого периода. Cреди них большая часть об истории Беларуси, о ее людях. 

    Наиболее целостно представлен 20 век. Наше счастье, что в период Второй мировой войны документы партийных органов были эвакуированы с оккупированной территории. В то время как документы органов власти погибли. И эти партийные документы дают нам возможность восстановить то, что было в довоенные годы. Кроме того, сохранились документы Белорусского штаба партизанского движения, партизанских бригад, отрядов, а также чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Беларуси.

    Неплохо у нас сохранились документы 18-19 веков, документы различных магнатских родов на территории Беларуси: Радзивиллов, Ваньковичей, Сапег. Очень хорошо представлены документы Витебской художественной школы, это Пэн, Шагал, Малевич. Года полтора назад мы нашли в нашем историческом архиве 13 ранее неизвестных автографов Марка Шагала, о которых мир еще не знал. 

    У нас разнообразная архивная отрасль. Своя специфика есть в документах архива литературы и искусства, это творческая элита белорусского общества. Фонды этих архивов построены в-основном на личных фондах известных деятелей белорусской литературы, культуры, театра, науки. Интересные фонды бывших руководителей Беларуси: Машерова, Мазурова, Киселева. В Белорусском государственном архиве кинофотофонодокументов материалы датируются, начиная с середины 19 века. Много старинных фотографий о становлении белорусских городов, Беларусь в портретах и лицах.

    У нас два исторических архива: один в Минске, другой в Гродно, где хранятся документы, начиная с 14-15 века. Всего в стране 169 архивов. 

    Документы какого периода для Вас наиболее интересны как для историка, исследователя?

    В.Адамушко: С одной стороны это документы  17, 18, 19 веков, то есть документы имущественного плана, это переписка элиты белорусского общества, а с другой стороны наиболее интересными для государственного становления Беларуси представляются документы 20-30-х годов, документы непосредственные, документы не выхолощенные, вот как они появлялись, так они и сохранились. 

    Все ли архивы в Беларуси открыты?

    В.Адамушко: Я буду говорить о государственных архивах. У нас они практически полностью открыты. Есть ряд документов, которые находятся на секретном хранении с грифом, но мы постоянно работаем над их рассекречиванием. Они были засекречены и в 20-е, и в 30-е, и в 50-е годы, но их уже практически не осталось, они переведены на открытый доступ наших граждан. Сегодня в соответствии законодательством Республики Беларусь, срок грифа секретности для документов составляет 30 лет. Также есть в архивной отрасли право тайны личной жизни гражданина. Не каждый гражданин хочет, чтобы кто-то чужой копался в документах, связанных с его деятельностью. Ему самому и его родственникам доступ открыт. Но если с его делами пожелает ознакомиться, например, сосед, мы не против, но он должен принести доверенность, что этот гражданин ему доверяет.

    А что касается архива КГБ?

    В.Адамушко: Архив КГБ – это ведомственный архив. За последние годы мы приняли из архивов КГБ на госхранение документы, связанные с процессами над немецкими военными преступниками на территории Беларуси. И сразу же они были переведены у нас в свободный доступ. Сегодня мы приняли из архивов КГБ фильтрационные дела на граждан, которые находились на принудительных работах в Германии. Эти документы на открытом хранении. Но это не значит, что завтра может прийти любой человек и копаться в этих делах. Я еще раз обращаю ваше внимание на тайну личной жизни гражданина. Это правило действует 75 лет. По нашему законодательству, через 75 лет все эти дела будут на открытом хранении и доступ для всех будет обеспечен.

    Какой Ваш научный интерес как историка? Недавно Вы приняли участие в издании книги о принудительной работе в Германии.

    В.Адамушко: У меня два основных научных направления. Я занимаюсь проблемой угона на принудительные работы в Германию, это одна тема моих интересов, и вторая  – это политические репрессии 20-30 годов в Беларуси. У меня по этому поводу есть ряд публикаций. 

    Ваш научный интерес связан как-то с историей Вашей семьи?

    В.Адамушко: У меня никто из родственников не был репрессирован, ну может быть, потому, что я родом из Западной Белоруссии. В первую мировую войну мои родственники ушли в беженство под Москву. А когда захотели вернуться, был уже 1921 год, Рижский мир, и это уже была территория Польши. Так что вернулись они с советсткой властью в 1939 году. Возможно, из-за этого у меня никто не был репрессирован. Мой дедушка, моя бабушка, родители в период Второй мировой войны проживали здесь на оккупированной территориии. Никто из них не был угнан в Германию, кроме старшего брата моей мамы. 

    ы как историк изучали генеалогию своей семьи?

    В.Адамушко: Я знаю историю своей семьи до 1725 года. Но имейте в виду, что все записи гражданского состояния в Российской империи введены с 1700 года, от Петра Первого. 

    Я нашел информацию о том, как звали предков, чем занимались. Они все были из рода землепашцев, дворянством не попахивает. Нормальные люди, постоянно жили на этой территории, в Западной Белоруссии, территориально они никуда не съезжали, вот только во время Первой мировой войны, потому что в той деревне, где жили все мои родственники, как раз проходила линия фронта. 

    Сегодня у нас довольно много заказов, чтобы узнать свою родословную, даже есть небольшая очередь. Только государственные архивы могут дать такого рода информацию официально. Сегодня мы вполне можем работать над генеалогией рода, уходя корнями по крайней мере в 16-17 столетие. 

    Если говорить о программе Немецкого фонда EVZ «Место встречи: диалог», то в чем Вы видите специфику ее целевой группы  в Беларуси? Есть ли цифры пострадавших от тоталитаризмов?

    В.Адамушко: Да, у нас есть официальные цифры, что на принудительные работы в Германию из Белоруссии было угнано около 400 тысяч человек. 

    Но у нас вопрос стоит шире: речь идет не только о жертвах тоталитарного режима, жертвах политических репрессий и тех, кто пострадал в период Второй мировой войны. У нас в принципе под эту программу подходят и другие люди, достигшие пожилого возраста. А чем лучше, к примеру, была жизнь у людей на оккупированной территории в их бесправии?

    Поэтому программа «Место встречи: диалог» у нас привлекает в целом пожилых людей. Узников нацизма осталось мало. К тому же не каждый, приходя в проект, скажет о том, что он был узником. Не каждая организация проверит документы. Да и цель такая не ставится. 

    Но если с узниками нацизма в Белоруссии работают уже 15 лет, им выплачивали немецкие компенсации, есть программы соцзащиты, то с жертвами сталинских репрессий такая работа не проводилась и выявить их сейчас в проектах еще сложнее. 

    Европа, мир и наши страны опоздали с этим лет на 20. Давайте посмотрим на практике. Пик сталинских политических репрессий – это 1937 год. Жертвам тогда было лет 20-30. Репрессии конца 40-х -- начала 50-х годов -- тоже им было по 20-30 лет, сегодня им по 90. Давайте реально скажем: придут ли эти люди в проект? 

    Я бы условно разделил этих людей на такие категории: узники нацизма, жертвы сталинских репрессий и люди, проживавшие на оккупированной территории. Эти три категории охватывает программа «Место встречи: диалог», и у нас никто их не делит на ранги, это не наша задача. 

    Скажем, к нам пришел пожилой человек, может быть, ему повезло: он не был вывезен на принудительные работы, его не задели сталинские репрессии, но он находился на оккупированной территории. Его жизнь тоже побросала. И в 20-30-е годы у него могли репрессировать отца, деда, косвенно он тоже жертва. Я бы не углублялся в эту ситуацию. Здесь анализа никакого не дашь, надо этих людей, грубо говоря, ставить всех через запятую, или в столбик в алфавитном порядке.

    А что, по Вашему мнению, еще можно успеть сделать для них сегодня?

    В.Адамушко: Хотя у нас есть социальные гарантии государства, пенсионное обеспечение, доступ к медицине и т.д., на мой взгляд, пожилым людям сегодня необходимо в первую очередь медицинское обеспечение, во-вторых, социальная помощь на дому, потому что некоторые остались одиноки, развитие сети социальных учреждений, куда бы можно было поместить этого человека на разных условиях. Не всегда даже дети могут бросить работу, такие учреждения социального типа им очень нужны. И в-третьих, для тех, кто бодренький, важны организации их встреч. Им сегодня не хватает общения. 

    Мне кажется, приоритеты следует расставить так: медицинская помощь, социальная помощь и диалог. 

    Надо иногда спуститься с небес на землю и посмотреть, о какой категории граждан мы говорим. Ведь даже тем, кто родился в 1945-м, уже 65-70 лет. А кто родился в 1930 году, тем уже под 80. Много ли таких людей наберется в Беларуси? У нас сегодня по линии соцзащиты 40 тыс. узников. Ветеранов войны на территории Беларуси где-то 26-29 тыс. Это уже скорее дети войны, кому тогда было 14-16 лет. Остальные уже ушли или лежачие. Правда, заметна тенденция: те, кто пережил такие тяжелые периоды -- долгожители. Ну, дай им бог здоровья. 

    Известно ли количество репрессированных сталинским режимом в Белоруссии?

    В.Адамушко: Точную цифру мы вряд ли уже когда-нибудь узнаем. Но у меня есть своя выработанная методика подсчета, и моя оценочная цифра: в Белоруссии в период с 1917 по 1953 год прямыми жертвами политических репрессий стали более шестисот тысяч человек. Что касается косвенных, то в той или иной мере каждую вторую-третью семью это затронуло.

    Сколько среди них интеллигенции?

    В.Адамушко: Я бы не выделял интеллигенцию, ведь это были 20-30-е годы, молодая интеллигенция молодых республик молодой страны только-только вставала на ноги. Здесь надо исходить из социального слоя или от демографической ситуации:  порядка 60% в стране от общей численности репрессий затронули крестьянство, потому что страна была аграрная. С какой же целью проводились репрессии? Наша республика была в-основном аграрной. А необходимо было выполнять планы сталинских пятилеток, необходимо было пополнять рабочий класс. Откуда было его пополнять? Средняя семья в Белоруссии состояла из 8 человек. Да, были среди репрессированных представители интеллигенции. 

    У меня есть сведения, что в 20-30 годы потерпели от репрессий порядка 160 писателей. Но в чистом виде эта цифра ничего не дает. А если сказать, что в Белоруссии было всего порядка 300 писателей, тогда эта цифра играет, тогда понятно, что уничтожен практически каждый второй… 

    А как вы оцениваете интерес к истории 20 века в белорусском обществе сегодня?

    В.Адамушко: Вы знаете, нормально. Каждый период несет всплеск интереса к той или иной теме. Я буду говорить в целом об обществе. Скажем, открыли архивы в конце 80-х, связанные с политическими репрессиями. Кто о них только не писал. А сколько книг издано. Вот я сам являюсь соавтором трех книг: «Перед крутым поворотом», «На крутом повороте» и «За крутым поворотом». Это документы, которые касаются проблемы политических репрессий. 

    В 1993 году, когда в Беларусь пошли компенсации узникам нацизма, а потом второй транш в 2000 году, интерес у людей к этой теме возрос. 

    А последнее время не спешит историк в архив, нет наплыва. Вот в 90-е годы мы даже выделяли дополнительные комнаты, читальные залы. 

    Удалось ли в Беларуси после развала Советского Союза избавить историю от идеологической составляющей?

    В.Адамушко: Ну сколько здесь прошло после распада? 20 лет. В истории 20 лет -- это как чих. Оценивать историю можно лет через 50, через два поколения, когда все улежалось и мы можем анализировать всесторонне и беспристрастно. 

    Сегодня есть хорошие специалисты историки, разрабатываются много самых различных тем,  никто идеологически не давит. Есть целый ряд неизученных тем. Например, политика НЕПа в Беларуси. Сегодня в ситуации всемирного кризиса, когда нужно искать какие-то экономические пути, исследование этой темы очень важно.

    Я бы сегодня хотел пожелать нашим историкам активности в исследовании истории, в поиске новых фактов. Я бы хотел, чтобы история текла как река.